Tags: фольклор

Идея апокатастасиса в русском православие

Идея апокатастасиса в русском православие

Автор: Татьяна Василенко

«Тяжко есть иго на сынех Адамлих». Середина XIX в. Неизвестный художникИдея апокатастасиса в русском православие

Идея апокатастасиса[1], признанная ересью на V Вселенском соборе и преданная анафеме[2], обрела совершенно особое бытиё как в русском православие, так и русской философии. Безусловно, для канонической святоотеческой традиции стало постулатом, то что:
"чем именно служит для людей смерть, этим для Ангелов служит падение. Ибо после падения для них невозможно покаяние, подобно тому как и для людей оно невозможно после смерти"[3]…
Но, в тоже время, русские народные предания и отдельные личные озарения этот постулат часто подвергали сомнению, переосмыслению, прямому отрицанию. Все эти моменты, на мой взгляд продиктованны ничем иным, как острым и исключительно русским утверждением себя в мысли, что Господь есть Слово Живое, милосердное (подвижное, непредсказанное и невозможное в человеческом разрешение) и отрицанием Его, как буквы определённой, зафиксированной, жёсткой, неумолимой. Говоря о подвижности и неразрешимости Бога в русском православие, и об отрицание его безусловной «неумолимости» я имею ввиду то, что обозначено, как:
"и сказал Господь «могу прибавить, а могу и убавить»"…
Темой этой статьи является именно народные представления, а потому об учение апокатастасиса в русской философии я упомяну лишь вскользь. Пожалуй здесь ярче всех заявил о своём сомнение в невозможности апокатастасиса С. Н. Булгаков. Утверждая, что само решение Константинопольского собора есть лишь «одно из богословских мнений», а не «обязательный догмат Церкви», о. Сергий в заключение «Невесты Агнца», утверждает неизбежное возвращении сатаны к Богу, которое «необходимо соединяется с началом его раскаяния». Согласно Булгакову сатана постепенно осознаёт свою тварность, мучается вспоминанием о своем прежнем состоянии внутри Господа, и в конце концов доходит до покаяния:
"И эта неведомая человекам мука покаяния духов бесплотных наполняет «веки веков», безмерное для человечества время. <…> Но оно все же ограничено в длительности, имеет свою полноту и кончается вместе с мучениями раскаявшегося сатаны, который на протяжении этих «веков веков» возвращается к тому, для чего он был сотворен. Быть верховным архангелом, Денницею, — таковым призвал его к бытию Творец"…
Говоря о «народном размышление» над возможностью «прощения беса» исследователи чаще всего упоминают так называемую «Повесть о Зерефере» (переводное византийское патериковое сказание).

По сюжету этого сказания нечистый дух является некоему праведнику в образе человека и говорит о себе как о великом грешнике, который стремится получить прощение: Аз, отче святый, нѣсмь человѣкъ, но бѣс, якоже мню множества ради безаконии моих. <…> Не о ином молю тя, отче святыи, развѣ да помолиши Бога прилѣжно, яко да обьявит, аще приимет диавола в покаяние. Да аще оного приимет, то и мене приимет, подобна тому дѣла сотворшу… Божьим промыслом праведник не видит истинную сущность гостя и молит Бога о милости. Во время молитвы с Небес является ангел и открывает правду. Праведник поражен, но ангел научает его, что сказать сатане: для того, чтобы получить прощение, дьявол должен три года стоять на одном месте, смиренно моля Господа о пощаде, называя себя древней злобой, «мерзостью запустения» и помраченной прелестью: Боже, помилуй мя, древнюю злобу! <…> Боже, помилуй мя, мерзости запустѣниа! <…> Боже, спаси мя, помраченую прелесть!.. Только тогда бес обретет прощение и «сопричтется со ангелы». Бес является на следующий день и, услышав, что нужно делать для спасения, смеется, предпочитая призрачную власть над миром трудному возвращению на Небеса: Никако, калугере! Ни, не буди то, яко да аз в таковое безсчестие себе вложу!..

Данная повесть, как мы видим существует в полном согласие с постулатом о невозможности «беса прощения», невозможности не от жестокости Господа, а по причине непроходимой и неизлечимой гордыни беса. А так же, что есть первичная причина — искупить грехи можно лишь во плоти, которой по своей изначальной природе лишены духи, и тут, как переводит Вассиан Рыло[4]:
Человечьско бо еже согрешати, рекше падати, и покаанием возстаати, аггельское же не падати, бесовское же не возстаятии отчаятися…
Однако, как и в старообрядческих преданиях, так и в «простом» народе мы встречаем совсем иное разрешения данного сюжета. Приведём некоторые примеры:

1. Согласно «Повѣсти, како единъ бѣсъ прииде в покаянии»[5] — бес, явившийся к некоему пустыннику в образе льва, чтобы «устрашити» и «прельстити» его, после беседы со старцем кается в своих грехах и ради своего спасения называет себя «древней злобой», «омраченной лестью» и «мерзостью запустѣния». Он не стыдится своего смирения, «не якоже иногда Зереферъ лестно приходя к старцу, искушая, вопрошаше его» — покаяние «не мерзско» ему, но «сладко и радостно” Старец заставляет беса «воспѣти» еще «пѣснь херувимскую». Именно после этого к бесу «слѣтѣша два ангела, даша крилѣ ему и бѣлое одѣяние снесоша с небесе и взяша на небо предстояти Святѣй Троицѣ»;

2. В предание приведённом Д. Садовниковым[6] о «чёрте который ангелом стал» — старшие черти дали младшему задание сотворить некую пакость, а том не захотел. И боясь, что будет теперь наказан «железными прутьями» взмолился Богу: «Господи, коль ты меня от железных прутьев избавишь, никогда больше пакостничать не буду». Бог его и не оставил: спрятал чертенка в церкви, под плащаницу. Черти его и не могли найти, бросили искать. Стал после этого чёрт ангелом, и возрадовались и на небе, и на земле;

3. В легенда из «Великого Зерцала»[7], «Познавши славу небесную диавол до дне суднаго хотяше каятися, аще бы попущено ему было» — бес вещает из чрева бесноватой, что ради возвращения на небо, «аще бы имел тело человеческое, им же бы терпети могл», готов был бы по раскаленному железному столбу с острыми шипами от земли до неба «дручен быти» до самого Судного дня;

4. В Одном из переведённых с польского и переосмысленных сказаний[8] — собравшись после падения с неба на совет в преисподней, бесы обсуждают план своих дальнейших действий. Бес Фалер предлагает своим товарищам отправить на небо посольство и принести покаяние перед Богом: «…послы выбрати изрядныя и премудрыя и послати сихъ к Богу и Отцу, создателю нашему, просити со смирениемъ и покорениемъ, да отпуститъ намъ преступление наше и достойное покаяние да возложитъ на ны и уставитъ к довлетворению. И мы, еже противу Творца нашего воли да престанемъ, и, тако мню, яко в первую нашу честь к хвалѣ своей и въ жителства наша прииметъ». Однако бесы с гневом отвергают совет Фалера, объявляют его изменником и изгоняют из своего сонмища.

Говоря об «уникальной вариативности» сюжета о бесопокаяние, А.В. Пигин предлагает следующую классификацию:
1. мнимое покаяние как средство ввести праведника в грех гордыни;
2. обсуждение самой возможности покаяния дьявола и отрицание ее; мечта беса о спасении, но нежелание смириться;
3.невозможность претерпеть физические страдания как условие спасения и Божий запрет на возвращение дьявола на небеса;
4. состоявшееся покаяние.[9]

При этом А.В. Пигин особо отмечает, что вариант «состоявшегося покаяния» возможен лишь в случае искреннего и полного желания нечистого (заметим, что о том же по своему говорит и о.Сергий Булгаков в «Невесты Агнца»), ибо: Радость бо бывает ангелов на небеси о грешнице кающемся(Лк.15:10 )То есть христианская идея о благодатности покаяния, о свободном стремлении каждой твари к своему Творцу не имеет тут исключения, даже для дьявола. При всей безусловной ценности и важности наблюдений и выводов А.В. Пигина, он, однако, в своей работе игнорирует ещё один вариант данного сюжета, наличие которого заставляет думать, что пункт пятый в предложенной классификации некоторым образом двоится. Я веду речь о сюжете, представленным, в частности А.Н.Афанасьевым (так же есть у Бурцева):

Заспорил пустынник с чертом: Не влезешь-де ты, окаянный, в орех свистун (свищ)!.. Черт расхвастался и влез. Вот пустынник давай его крестить. Пусти! — закричал нечистой,— пожалуйста, пусти! Меня огнем жжет! — «Выпущу, коли пропоешь ангельские гласы!» — «Не смею,— говорит нечистой,— меня разорвут за это наши!» — «Одначе пропой!» Что делать? Согласился черт; вот выпустил его пустынник на волю, сам пал на колени и зачал Богу молиться, а нечистой запел ангельские гласы: то-то хорошо! То-то чудесно! Вишь, чертй-то прежде были ангелы, оттого они и знают ангельские гласы. Как запел он — так и поднялся на небо: Бог, значит, простил его за это пение.[10]

Итак, в приведённом выше варианте мы видим, что необходимость добровольного покаяния для бесопрощения, совершенно не является обязательной. Более того, бесёнок откровенно сопротивляется возможному спасению, но однако его обретает. Вынужденное «ангельское пение», как неосознанное покаяние, становится выше и важнее покаяния сознательного. И в этом на мой взгляд скрывается некая тайна, заповедность обитания там где «и сказал Господь «могу прибавить, а могу и убавить». Некоторой перекличкой с этим преданием безусловно является ещё одна русская народная трактовка «ангелической темы». Я говорю о достаточно известной «Повести об ангеле, ослушавшемся Бога» (вариант Сказание об Ангеле Симе)[11]:

Женщина рождает в лесу двух младенцев и кормит их грудью: то же время посла Господь с Небеси ангела своего и повеле душу ея взятии ис телеси. Ангел же Господень прииде и стоя, размышляя и глаголя: «Воля пославшаго мя, а не моя. Како аз разлучю душу от сея роженицы, понеже в пустыни сеи, а сия младенцы скверны и не крещены?» Пока посланный Богом дух размышляет, сомневаясь в праведности повеления Всевышнего, является второй Небесный посланник и совершает предначертанное; младенцы, несмотря на сомнения «жалостливого» духа, обретают спасение благодаря ниспосланному чуду. Вслед за этим непослушанием ангел лишается своего чина и становится монахом, уходит в монастырь и тридцать лет трудится. И вот через тридцать лет Господь, услышав как поёт он «гласом ангельским» вновь дарует ему утерянный чин, и дух возвращается на Небеса…

Помимо сходства выражения покаяния через «ангельское пение», это сказание, переосмысливает тему «необходимости телесности» для покаяния. Воля (равная в русском православие милосердию) Господа выше постулата: аггельское же не падати, бесовское же не возстаятии отчаятися… Следует заметить, что во всех приведённых сказаниях бес тоже более чем обладает плотью, именно его плотскость позволяет то заключить его в орех, то наказать и тд. Д.И.Антовов полагает, что мы имеем дело с тем феноменом 17 века, какой стал следствием глубокого духовного кризиса, когда: Форма и содержание оказались резко разведены, изменения вторглись в область важнейших оснований древнерусской культуры[12]… Именно это и породило, по мнению Антонова то, что: бес «материализуется», получает плоть.., причем речь не идет о призрачных мечтаниях: описывается реальное пространство, заселенное демонами. Произошедшее изменение принципиально: «бытию несуществующему, иллюзорному, придается статус материального объекта», нечистый дух материализуется в плотском, земном мире»… Наблюдения Антонова во многом безусловно верны, но верна ли его трактовка того, что данная«материализация бесов» есть некая деградация старой веры? Может допустимо подумать тут о том, что перед нами некий парадокс, где как раз сопротивляясь навязанному чужеумию, народные предания в своей трактовке возможности апокастасиса становятся истинным свидетельством русского православия? Не предлагая однозначного ответа на этот вопрос я лишь озвучиваю его к осмыслению. И последнее, самое важное — что же именно даёт возможность ангелу Симу обрести человеческую плоть, а бесу вроде бы нежеланное им самим спасение? На основание чего народное сознание выстраивает свою апологию апокатастасиса? Принято ссылатся на «остатки языческих представлений». На мой взгляд это в корне неверно, и, на самом деле, перед нами отголоски абсолютно русского прочтения, постижения и осмысления чуда Боговоплощения, и его значения, как прихода Второго Адама, Богочеловека во всех смыслах этого слова, дающего возможность снять проклятие и воплотится всему, ибо:
и сказал Господь «могу прибавить, а могу и убавить»…

Примечания:
[1] Апокатастасис — учение о всеобщем спасении. Было создано двумя богословами древности — Оригеном и Григорием Нисским. Зло, согласно этому учению, не является реальностью, поскольку не может происходить от Бога, оно есть лишь отсутствие добра, а потому не вечно. Идея апокатастасиса не была принята православной церковью. Дело в противоречие, в которое вступала она со словами Писания о вечности адских мук. Однако, одним из обоснованием апокатастасиса може служить, то, что в древнееврейской Книге Еноха рассказывается о падших ангелах, заключенных на втором небе, которые просят Еноха молить Бога об их прощении.
[2] «Если кто [говорит или держится мнения], что наказание демонов и нечестивцев — временное и будет иметь после некоторого срока свой конец, т. е. что будет восстановление (апокатастасис) демонов и нечестивых людей, — анафема».
[3] преподобный Иоанн Дамаскин.
[4] Архиепископ Вассиан Рыло (первая треть XV века — 23 марта 1481) — епископ Русской православной церкви, архиепископ Ростовский, Ярославский и Белозерский. Прославлен в лике святителя.
[5] Скитский патерик.
[6] Сказки и предания Самарского края. Собраны и записаны Д. Н. Садовниковым. Вып. 1—2. Самара.
[7] Великое Зерцало — русский перевод западно-европейского сборника рассказов религиозно-моралистического характера.
[8] цитируется по Пигин А.В, «Древнерусская легенда о «кающемся бесе» (к проблеме апокатастасиса)»
[9] там же.
[10] Записана в Воронежской губернии, Бобровском уезде.
[11] Сохранилось в списках ХVІІІ — ХІХ вв., однако создано, по мнению исследователей, в конце XVII в.
[12] Д.И. Антонов «Безобразные образы»: эволюция представлений об ангелах и демонах в русской культуре XVII в»
Источник: http://artpolitinfo.ru/ideya-apokatastasisa-na-rusi/

Идея "Новороссии", как русская народная "утопия", в сравнение с Беловодьем и Градом-Китежем | 1

Идея "Новороссии", как русская народная "утопия", в сравнение с Беловодьем и Градом-Китежем
Автор Татьяна Василенко
Глава первая.
Китеж-град, декорации к опереСегодня "Новороссия" (Юго-Восток Украины) носит частично адекватный, частично навязанный ей характер "защитницы", из серии "Ребята не Москва ль за нами..."  Но на чём вообще изначально основанна притягательность "свободной от Киева Новороссии", как темы (вне какого либо политического аспекта) для русского человека? Почему она стала такой раздражающей и "увлекательной" для всех? Только ли в "умелом пиаре" дело? Каким именно чаяньем "народного сознания" отвечает "свободная Новороссия" изначально (до придачи ей статуса быть "пограничником")? И насколько эти "чаянья" связанны с идеалом империи? Так или иначе, но многими уже отмечалось, что главная особенность темы  "Новороссия" состоит в том, что, в отличие от "Крымской истории", она не является прямым следованием "имперских амбиций". На мой взгляд,  в духовном плане "Новороссию" породило подсознательное общенародноное стремление  воскресить  и "адаптировать к сегодня", известные "путешествия к Беловодью" или "проявление в мир Града Китежа". Сразу скажу,  в этой главе намеренно не затрагивается  и не рассматривается "правда или кривда" той или иной из противоборческих сторон, и тут не будет бутербродов, где на хлеб виртуального слова пытаются намазать реальную кровь тех кто убивает и умирает (на-в) Украине. В этом смысле эта глава  абсолютно непригодна для "виртуальных воин", она вне современных "территориальных вопросов".   Главная мысль главы в том, что сегодняшняя устремлённость, во всех смыслах и настроениях (от патриотических "ура" до издевательских "да ну") в сторону Юго-Востока Украины или  Новороссии (как кому ближе) имеет своей основной причиной неизбывную глубоко русскую тоску по Настоящему Русскому Миру (не как расширяющемуся бесконечно имперскому, а Идеальному, вечному, безграничному). Эта тоска сквозит, как в тех, кто "верит в Новороссию", как в Подлинно Русское", так и в тех, кто не верит в неё (разумеется без учёта тех, кто верит-не верит по моде или за деньгу, каких много, как среди первых, так и среди вторых). В культурологии то о чём я говорю зовётся "народной утопией" и среди своих многочисленных представителей имеет, как известные предания о Граде-Китеже и  Беловодье, которые есть истинные проявления русского духа. Но так же, к ним можно отнести такие подменные, ложью изобретённые "утопии", как обещанный крестянский рай с "избой-читатальней" во главе, вместо церкви" в 1919 году или более ранние и сложные "завлекалочки", предложенные "лжедмитриями". Но в этой главе, подчеркну, вопрос "ложь" или "истина" (в озвученном контексте) есть "Новороссия" не рассматривается, мы лишь фиксируем признаки.
Ежи Шацкий ("Утопия и Традиция") делит  "утопии" на утопию места, утопию времени, утопию  вневременного порядка, утопию ордена, утопию политики. Возможно один из лучших исследователей темы Кирилл Чистов ("Русская народная утопия (генезис и функции социально-утопических легенд)") предлагает более "русскую" (по ментальности) классификацию того, что он обозначает, как "типы социально-утопических легенд":
- о золотом веке (социально-утопические идеалы проецируются в прошлое и тесно переплетаются с социальной или поэтической идеалиацией его)
- о далёких землях (социально-утопические идеи проецируются за географические пределы)
- об "избавителях" (здесь социально-утопический идеал ещё не воплащён в действительность, однако сила которой предназначенно реализовывать это воплащение - "избавитель" уже существует)
Н.К. Рерих, БеловодьеНа мой взгляд, эта классификация очень важна, для разговора о "Новороссии, как о народной утопии",  но важна ни как разделение по типам (что предлагает сам Чистов), а как перечесление признаков целого.
Потому как и Китеж-град, и Беловодье (этот ряд без сомнения можно сделать более длинным ,  и, главным образом  Новороссия (как её неосознанно презентуют самим себе и во вне её сторонники) своим "сюжетом и идеей" разбивают все эти учёные "разделения".
Когда, рассуждая о собственной классификации, Кирилл Чистов заявляет "первый тип настолько отличается от второго и третьего, что не может быть объеденён с ними..." он совершает огромную ошибку, так как для русской "народной утопии", и это совершенно очевидно, обязательным является наличие в себе всех трёх мотивов, и о далёких землях, и о золотом веке и об "избавителях". Рассмотрим это во всех трёх предложенных  "утопиях" - Беловодье, Китеж-град и "Новороссия".
Смею предположить, что для русской "утопии"  мотив "далёкой земли" совсем не имеет в своём характере территориального (удалённого географически) аспекта. Под "дальностью" тут подразумевается ничто иное как то, что сегодня принято называть "изоляцией". Когда "Путешественник" до Беловодья ведёт искателя "далеко", важно не то, что страна "за ста морями", а то что:  "А оные опонцы в землю свою никого не пущают, и войны ни с кем не имеют: отдаленная их  страна". С Китеж-градом характер "далёкой земли" ещё более очевиден, Китеж не далёк, но сокрыт (главным образом от "зла" как такового), именно здесь его сущность, в том, что касается данного мотива. Что до Новороссии - её стремление "изолировать" себя всем очевидно и можно не сомневаться что, в идеальном воплощение (то есть в "утопическом") эта тяга есть не сепаратизм в отношение Киева и не желание "омосковиться", а именно желание "никого-ничего ( "зла") к себе не пускать".
Следующий мотив, какой нам предлагает классификация Кирилла Чистова, это мотив "золотого века".  В русской народной утопии место и время сливаются в единое целое, именно это слияние и можно обозначить, как непрошедший, но пребывающий изначально,  наступивший или наступающий (потенциальный)  золотой век (ирий, рай). Именно в рассказах о Беловодье возникает чисто райский "атрибут" - "молочной реки с кисельными берегами", атрибут немыслимый ни в одной исторической точки, помимо золотого века. А вот ещё описание Беловодья: "...Земли в ней тучные, дожди теплые, солнышко благодатное, пшеница сама собою круглый год растет — ни пахать, ни сеять, — яблоки, арбузы, виноград, а в цветистом большетравье без конца, без счету стада пасутся — бери, владей. И эта страна никому не принадлежит, в ней вся воля, вся правда искони живет, эта страна диковинная" (записал Шишков).
Денисова, Китеж-град
Китеж-град, в отличие от Беловодья, золотым веком не родился, но стал, в том
момент, когда был сокрыт,(замечу  это очень интересный момент, заповедный, тайный, связанный с княжеской кровь
ю, как элементом освящения и сокрытия в "рай", но тут речь не об этом). О том, что в народном представление Град
-Китеж именно рай, можно найти много свидетельств, приведу лишь одно из них, и не самое давнее. В своих "Путевых заметках", Пришвин пишет: "В шестой или седьмой раз хлынул дождь. Погасил все огни в лесу и на озере. (...)  Настала полная тьма.  Стали расходиться и сталкиваться друг с другом.  На что-то мягкое,  живое я наступил. Нагнулся и испугался: на берегу озера под проливным дождём в грязи лежала женщина, лицом к земле. – Не трогайте, не трогайте её, – сказал мне кто-то, – она звон слушает."  Известная вещь - колокольный звон Китежа, это, несомненно преломление звука ангельских голосов  (песен) из Небесного Града, какие лишь праведники слышат. И Новороссия, тут  перед нами (опять же в идеальном "утопическом" представление) - рай потенциальный, не наступивший, но обещенный, именно потому за него и "умереть не жалко", это очень важно - когда сторонники Новороссии твердят о "войне за Русский Мир", они неосознанно (или кто-то почти осознанно) имеют ввиду не существующий, а потенциальный Русский Мир (а под таким потенциальным всегда имеется ввиду извечное Русское Царство, русский золотой век, иными словами). И ещё один общий штрих для всех разбираемых "утопий"  обязательность "пути из... к..." для попадание в золотой век (Беловодье, Китеж, Новороссию) - то есть там не рождаются сами по себе, туда надо "дойти" инициатическим путём (через моря-океаны - Беловодье, праведность и молитву - Китеж, через огонь и кровь - Новороссия).
новороссияИ последний из разбираемых нами в этой главе мотивов - "избавители". Чистов видит в "избавители" то, что позволяет "утопии" сбыться в "заповедном месте", или, с помощью такого избавителя, перейти в мир, реализовать Золотой Век всюду. В случае с Китеж-Градом всё понятно, его строитель, святой и благоверный князь Георгий, чья смерть и стала причиной "сокрытия града" сам является таким "избавителем" (точнее избавителями, плюс княжеская дружина) В идеальном, "утопическом" представление о Новороссии искомым "избавителем" сегодня является Стрелков с его армией (он воспринимается и как защитник Новороссии, и как потенциальная сила "наладить всю Русь"). Сложнее с Беловодьем, легенды о нём не предлагают нам явного "избавителя", но можно предположить, что такими "избавителями" являются первые её переселенцы, старообрядцы, хранители и возможные распространители "верной веры".  Более подробно тему "утопического избавителя" мы разберём в следующей главе.